Типология повестей Н.М.Карамзина. Историческая повесть «Марфа Посадница, или Покорение Новгорода»
О политических взглядах Карамзина в начале XIX в. лучше всего свидетельствует
новая историческая повесть «Марфа Посадница» (1803), в основу которой
положены события XV в. - борьба Новгородской республики с московским
самодержавием за свою самостоятельность. Эта тема в конце XVIII - начале XIX
в. имела не только исторический интерес. Старый феодальный монархический
строй распадался буквально на глазах, и на его обломках то в одной, то в
другой стране возникали молодые республики. Так, в 1775-1783 гг. разразилась
революция в Америке, и бывшие колонии монархической Англии объявили себя
самостоятельным государством. Несколькими годами позже революционный пожар
охватил Францию, и многовековой монархический порядок уступил место
республиканскому. Но если Америка сохранила свою политическую систему, то
Французская республика очень скоро переродилась в наполеоновскую империю. Все
это создавало впечатление шаткости, зыбкости не только старых, но и новых
политических отношений и, естественно, заставляло современников задумываться
о путях, по которым европейский мир пойдет дальше.
начале XIX в. принадлежали только монархическому строю. Многочисленные
статьи, помещенные в «Вестнике Европы», свидетельствуют о том, что и после
кризиса, пережитого писателем в 1793 г., республиканский тип правления в
глазах Карамзина не утратил своей привлекательности. Своеобразие политической
позиции Карамзина в «Марфе Посаднице» состоит в том, что в ней в одинаковой
степени возвеличены и прославлены и республиканские и монархические принципы,
что полностью соответствует мировоззрению Карамзина, сумевшего в своих
взглядах соединить оба эти начала. Эту же двойственность он переносит и на
взгляды новгородского «летописца» - вымышленного автора «Марфы Посадницы».
Поэтизация республиканских доблестей древнего Новгорода в «Марфе Посаднице»
особенно очевидна в случаях, когда Карамзин умышленно отходит от фактов,
хорошо известных ему как историку. Различна прежде всего трактовка
общественной жизни Новгорода в последние годы его вольности. В «Истории
государства Российского» показана борьба между двумя партиями, из которых
одна вполне открыто симпатизировала Москве, другая - поддерживала
сепаратистские планы Борецких. В «Марфе Посаднице» все выглядит иначе.
Новгородцы показаны как дружный воинский стан, сплотившийся вокруг Марфы. В
«Истории...» Карамзин неоднократно пишет о тайных переговорах Марфы с Литвой,
с целью окончательного разрыва с Москвой. Текст этого соглашения приводится в
примечаниях к VI тому. В повести Борецкая гордо отвергает льстивые
предложения литовского посла, предпочитая остаться без помощи, нежели
запятнать свою совесть изменой. В «Истории...» дважды приводятся примеры
вероломства новгородцев в войне с Москвой, когда они, направляя к Иоанну
послов для мирных переговоров, внезапно нападали на его войска. В повести
военные действия Новгорода отличаются рыцарским благородством и прямотой. В
«Истории...» пятитысячная московская рать одержала победу над сорокатысячным
новгородским войском. В повести - совершенно иное соотношение: войско Иоанна
значительно превышает силы новгородцев. Карамзин знал о том, что Иван III не
казнил Марфу, а заточил ее в монастырь. В «Истории...» указаны и место ее
заключения, и год ее вполне мирной кончины. В повести Борецкая погибает на
плахе, обнаруживая при этом большое самообладание. Описание казни насыщено
эффектными подробностями. Последние слова Марфы звучит укором растерявшим
республиканские доблести новгородцам.
Однако своеобразие повести Карамзина состоит в том, что симпатии к Новгороду
Москвой, а прославление политики Ивана III не исключает сочувствия
новгородцам. Карамзин защищает монархический строй в России не потому, что
считает его единственно возможной формой государства, а вследствие того, что
на русской земле утвердилась именно эта форма правления. Он враг гражданских
бурь, противник революционных потрясений. Конечно, порядки, которые защищали
новгородцы, тоже складывались столетиями, а не были узурпированы у «законной»
власти. Однако цели защитников Новгорода не идут ни в какое сравнение с той
величественной задачей, которую ставила перед собой Москва. Так во имя
национальных интересов всего русского народа оправдывается завоевание
Новгорода. Поэтому в повести идеализированы не только новгородцы во главе с
Марфой, но и Иван III.
Исторический конфликт между республиканским Новгородом и самодержавной
Москвой выражен в повести прежде всего в противопоставлении двух сильных
характеров: Марфы и Иоанна. Но для того чтобы один из этих принципов
восторжествовал, необходимо деятельное вмешательство народа. Поэтому за
народное мнение все время ведется отчаянная борьба. В самом начале повести
даны два обращения к новгородцам - сначала князя Холмского, потом - Марфы. В
сущности, каждый из говорящих стремится и логикой, и красноречием, и
гражданской страстностью склонить на свою сторону народ, и после каждой речи
Карамзин сообщает о реакции на нее слушателей. Народ, по мысли Карамзина,
большая сила, но требующая постоянного руководства. Это исполин, наделенный
детской душой и детским разумом. К этой мысли писатель неоднократно
возвращается в своей повести.
Эволюция исторических взглядов Карамзина к началу XIX в. отражается и в
творческом методе писателя. Революционные события во Франции убедили его в
том, что в истории решающую роль играет не любовь, а политические страсти и
сила. В «Марфе Посаднице» тема сентиментальной любви Ксении и Мирослава
занимает очень скромное место и не определяет ход событий. И напротив, пафос
государственности, гражданский долг, подавление личного начала во имя
политических принципов - все это заставило Карамзина обратиться к
художественным средствам писателей-классицистов. Повесть построена по строгим
геометрическим линиям: в ней два стана, во главе каждого свой вождь - Марфа и
Иоанн. Обращают на себя внимание пространные монологи (диспут Марфы и
Холмского) , построенные по образцам торжественных, ораторских речей. Даже
там, где по законам эпического жанра Карамзин мог бы от лица автора описывать
военные действия, он обращается к помощи пресловутого классического вестника.
Но и «классикой» не исчерпывается художественное своеобразие повести, которая
несет в себе пока еще слабо выраженное романтическое начало. История нанесла
жестокий удар просветительскому мышлению, и Карамзин выдвигает
иррациональное, романтическое объяснение событий, управляемых роком, фатумом,
судьбой. Отсюда в повести таинственность, загадочность некоторых эпизодов.
Загадочны история рождения Мирослава и причина благоволения к новгородскому
юноше московского государя. Таинственностью отмечена и судьба Марфы. Еще при
рождении финский волхв предсказал ей славную жизнь и, по-видимому,
трагическую кончину, но о последнем приходится только догадываться, поскольку
ценными оказались для Карамзина легенды и предзнаменования, почерпнутые из
новгородских летописей XV в.: разрушение башни Ярослава, на которой находился
вечевой колокол; появление над Новгородом огненной тучи, тревога,
овладевающая животными и птицами. Здесь религиозное сознание древних
книжников своеобразно перекликалось с мыслями Карамзина о высшем промысле,
управляющем событиями.
«Письма русского путешественника» Н.М. Карамзина. Стиль. Жанр. Образ
Путешественника.
«Письма русского путешественника» открывают сентиментально-просветительский
этап творчества Карамзина. Они печатались сначала в «Московском журнале»,
затем в альманахе «Алая». Полностью отдельным изданием вышли в 1797-1801 гг.
Материал, представленный в «Письмах», чрезвычайно разнообразен: здесь и
картины природы, и встречи с знаменитыми писателями и учеными Европы, и
описание памятников истории и культуры. Просветительский характер мышления
Карамзина особенно четко обрисовывается при оценке общественного строя
Карамзина раздражает назойливый контроль полицейских чиновников. В Берлине
ему предлагают длинный список вопросов, на которые необходимо ответить в
письменной форме. В Пруссии бросается в глаза засилье военных. Карамзин
указывает на убожество общественной жизни немецких княжеств. Приезд в Берлин
родственницы короля, «штатгальтерши», как пренебрежительно называет ее автор,
превращается в событие государственной важности: устраивается военный парад,
жители выходят на улицы, играет оркестр. Придворная жизнь втягивает в свою
орбиту даже великих писателей. В Ваймаре Карамзин не застает дома ни Виланда,
ни Гердера, ни Гёте. Известие, что все они были во дворце, вызывает у него
возмущение.
Совершенно по-другому пишет Карамзин о Швейцарии, которая для просветителей,
особенно для Руссо, была наглядным примером республиканских порядков. «Итак,
я уже в Швейцарии, - сообщает путешественник, - в стране живописной натуры, в
земле тишины и благополучия». Зажиточность швейцарских землевладельцев автор
объясняет тем, что они «не платят почти никаких податей и живут в совершенной
свободе». В Цюрихе он с большим одобрением рассказывает о «девичьей школе», в
которой сидят рядом дочери богатых и бедных родителей, что дает возможность
«уважать достоинство, а не богатство» человека. Причину, поддерживающую в
Швейцарии республиканский строй, Карамзин, в духе Монтескье и Руссо, видит в
строгих аскетических нравах жителей, среди которых даже самые богатые не
держат более одной служанки.
Сложно и противоречиво отношение писателя к Франции. Он приехал сюда в тот
момент, когда страна пожинала горькие плоды абсолютизма. На каждой станции
путешественников окружают нищие. Находясь в Булонском лесу, автор вспоминает
о недавнем времени, когда великосветские куртизанки щеголяли друг перед
другом великолепием экипажей и разоряли щедрых поклонников. С презрением
говорит путешественник о Французской академии: половина ее членов
невежественна и занимает свои места по знатности рода.
Поэтому начало революции, отличавшееся сравнительно мирным характером,
Карамзин, подобно Виланду, Клопштоку, Гердеру, Шиллеру и Канту, встретил с
Народном собрании пламенные речи Мирабо. Но в окончательном варианте «Писем»,
созданном после 1793 г., революция решительно осуждена. Самое страшное для
Карамзина, как и для большинства просветителей XVIII в., - восставший народ и
революционная диктатура. Напуганный якобинским террором, он готов примириться
с монархическим правлением, уповая на медленные, но более верные, по его
мнению, успехи нравственности и просвещения.
В Англии путешественник с большой похвалой говорит о предприимчивости
купечества, что вполне соответствует представлениям просветителей об
общественно полезной роли частной инициативы. Как истинный просветитель,
Карамзин хвалит веротерпимость англичан, с одобрением пишет об их
законодательстве, о «Великой хартии вольности». Познакомившись с судом
присяжных, он заявляет, что в Англии «нет человека, от которого зависела бы
жизнь другого».
Однако писатель далек от полного и безоговорочного восхищения жизнью
англичан. Оборотная сторона кипучей деятельности купцов - эгоизм и равнодушие
к людям. Наравне с богатством купцов он отмечает и вопиющую нищету английских
низов. Отношение к беднякам в Англии приводит его в негодование.
Карамзин считает своим долгом познакомить читателя с природой описываемой
страны. По его млению, она определяет не только физический, но и духовный
облик человека. Жители швейцарских Альп красивы, щедры и приветливы, потому
что они живут среди прекрасной и благодатной природы. И наоборот, холодный,
туманный климат Англии оказывает пагубное влияние на характер ее граждан,
которые изображаются замкнутыми, недоверчивыми, расчетливыми и эгоистичными.
Как писатель-сентименталист, Карамзин считает истинными и нерушимыми те
человеческие отношения, в которых главную роль играет чувство. Поэтому
заседание Народного собрания во Франции или выборы в английский парламент, в
которых все решают политические расчеты, закулисная борьба партий, описаны им
с нескрываемой иронией. И наоборот, училище для глухонемых в Париже,
госпиталь для престарелых матросов в Гринвиче вызывают его полное одобрение
как примеры истинной филантропии.
Карамзин стремится показать не только то, что объединяет людей, но и то, что
их разобщает. К числу таких пагубных заблуждений он относит проявление
национальной замкнутости и национального самомнения. 0Столь же враждебна
Глейхене, которого освободила из плена сарацинка, убежавшая вместе с ним.
Жена графа простила ему невольную измену, после чего был заключен
тройственный супружеский союз, признанный даже папой. В этой легенде любовь и
человечность побеждают национальную вражду и религиозную нетерпимость).
Карамзин посещает темницу, в которой был заключен Мартин Лютер. Писатель
восхищается смелостью немецкого реформатора, восставшего против авторитета
папы и императора.
Лучшим средством борьбы с религиозным фанатизмом, национальной нетерпимостью,
политическим деспотизмом и нищетой Карамзин, подобно Вольтеру, Монтескье,
Дидро и Руссо, считает просвещение. Вера в благотворную роль науки и
искусства заставляет его искать встречи с философами и писателями. В Германии
он с особенно теплым чувством посещает деревенский домик детского писателя
Вейсе. Здесь же встречается с Кантом, Платнером, Гердером и Виландом, которым
рассказывает о России и русской литературе. Карамзин уверен, что душа
писателя и философа всегда отражается в произведении, и чем выше нравственный
облик каждого из них, тем благотворнее будет их влияние на читателей. «Письма
русского путешественника» были для Карамзина своеобразной школой
литературного мастерства. Свободная композиция жанра «путешествия» позволяла
вводить в него самый разнообразный материал. На одном из первых мест в
неожиданными и противоречивыми.
услышанные им в пути. Они представляют собой маленькие новеллы. От них -
прямая дорога к будущим повестям. Интересны психологические портреты ученых и
писателей, с которыми Карамзину посчастливилось увидеться. Описание природы
превращается в ряде случаев как бы в маленькие стихотворения в прозе.
Некоторые из них перекликаются с его же лирическими произведениями. Так,
например, описание осеннего пейзажа, помеченное словами «Женева, ноября 1,
1789», в сущности, повторяет тему стихотворения «Осень», созданного в то же
«Ах, мой друг! Жалей о несчастном! Простуда, кашель, боль в груди едва ли позволяют мне за перо взяться; но я непременно должен известить тебя о моем меланхолическом приключении. Ты помнишь молодую ивердонскую красавицу, с которою мы ужинали в Базеле, в трактире „Аиста“; помнишь, может быть, и то, что я сидел рядом с нею, что она говорила со мною ласково и смотрела на меня с нежностию, – ах! Какая гранитная гора могла защитить мое сердце от ее пронзительных взоров? Какие снежные громады могли погасить огонь, воспаленный сими взорами в источнике жизни моей? Так, мой друг! Я учился анатомии, медицине и знаю, что сердце есть точно источник жизни, хотя почтенный доктор Мегадидактос вместе с уважения достойным Микрологосом искал души и жизненного начала в чудесном, от глаз наших укрывающемся, сплетении нерв… Но я боюсь удалиться от моего предмета и потому, оставляя на сей раз почтенного Мегадидактоса и уважения достойного Микрологоса, скажу тебе откровенно, что ивердонская красавица возбудила во мне такие чувства, которых теперь описать не умею. Не знаю, что бы из меня вышло и что бы я сделал, если бы она – о жестокий удар! – не уехала из трактира в самую ту ночь, в которую душа моя занималась ею с величайшим жаром и в которую утешительный сон не смыкал глаз моих. Ты вывез меня из Базеля; путешествие, приятные места, встреча с француженкою, маленький Пьер, белка, злая белка , новые знакомства, водопады, горы, девица Г* – все сие не могло совершенно затереть образа прекрасной ивердонки в сердце моем. Долго старался я преодолевать себя; но тщетно! Быстрая река рано или поздно разрывает все оплоты: так и любовь! Наняв в Лозанне лошадь, поехал я верхом в Ивердон; скакал, летел и в десять часов утра был уже на месте – остановился в трактире, напудрился, снял с себя кортик, шпоры и пошел, куда стремилось мое сердце. Там с пасмурным видом встретил меня шестидесятилетний старик, отец моей красавицы. „Милостивый государь! – сказал я. – Почтение, которым душа моя преисполнена к вашей любезной дочери; великое, сильное желание видеть ее…“ – В самую сию минуту она вошла. „Юлия! Знаешь ли ты этого господина?“ – спросил у нее старик. Юлия посмотрела на меня и учтивым образом отвечала, что она не имеет сей чести. Вообрази мое удивление! Я весь затрепетал – затрепетал вслух, как говорит Клопшток. Мне казалось, что все швейцарские и савойские горы обрушились на мою голову. Насилу мог я собраться с духом и, не говоря ли слова, подал беспамятной Юлии записную книжку мою, где увидела она имя свое, ее собственною рукою написанное . Краска выступила на лице жестокой; она стала передо мною извиняться и сказала отцу: „Я имела честь вместе с ним ужинать в Базеле“. Он просил меня сесть. Кровь моя все еще не могла успокоиться, и я не имел духа смотреть на Юлию, которая также была в замешательстве. Старик, услышав от меня, что я доктор медицины, очень обрадовался и начал говорить со мною о своих болезнях. „Увы! – думал я, – за тем ли судьба привела меня в Ивердон, чтобы рассуждать о геморроидальных припадках дряхлого старика?“ Между тем дочь его сидела, нюхала табак и взглядывала на меня, но совсем уже не так, как в Базеле. Взоры ее были так холодны, так холодны, как Северный полюс. Наконец самолюбие мое, жестоко уязвленное, заставило меня встать со стула и откланяться. „Долго ли вы пробудете в Ивердоне?“ – спросила Юлия приятным своим голосом (и с такою усмешкою, которая весьма ясно говорила: „Надеюсь, что ты уже не придешь к нам в другой раз“). – „Несколько часов“, – отвечал я. – „В таком случае желаю вам счастливого пути“. – „И счастливой практики“, – примолвил старик, сняв свой колпак. Мы расстались, и, когда я вышел на улицу, наемный слуга, провожатый мой, сказал мне, что девица Юлия скоро выйдет замуж за г. NN. „А! Теперь знаю причину холодного приема!“ – думал я и удвоил шаги свои, чтобы скорее удалиться от дому будущей супруги г. NN. – Город Ивердон стал мне противен. Я с великим нетерпением дожидался обеда и, сев за стол, велел слуге оседлать мою лошадь. Вместе со мною обедало четверо англичан, которые вздумали пить мое здоровье всеми винами, какие были у трактирщика. Я сам велел подать бутылки две бургонского, чтобы отблагодарить их, – и таким образом прошло неприметно около трех часов. Сердце мое забыло все земное горе и простило неверную Юлию. Англичане, по своему обыкновению, выдумывали разные сентиментальные, или чувствительные, здоровья . Мне также, в свою очередь, надлежало предложить три или четыре. При последнем я налил полную рюмку, поднял ее высоко и сказал громко: „Кто любит красоту и нежность, тот пей со мною за здоровье Юлии и желай красавице счастливого супружества!“ Рюмки застучали, вино запенилось, и все англичане в один голос воскликнули: „Мы пьем за здоровье Юлии и желаем красавице счастливого супружества!“ – Между тем я раз десять спрашивал, готова ли моя лошадь, и десять раз отвечали мне, что она давно стоит у крыльца. Наконец слуга пришел сказать, что мне нельзя ехать. – „Нельзя? Для чего же?“ – „Становится поздно, и находят облака“. – „Вздор! Я поеду! Лошадь!“ – Через полчаса опять пришел слуга. „Вам нельзя ехать“. – „Нельзя? Для чего же?“ – „Стало поздно; облака сгустились, и пошел снег“. – „Вздор! Я поеду! Лошадь!“ – Через несколько минут слуга опять подошел ко мне. „Вам нельзя ехать!“ – „Нельзя? Для чего же?“ – „Ночь на дворе; снег валится хлопками, и скоро сильный ветер надует везде сугробы“. – „Вздор! Поеду, сию минуту поеду! Лошадь!“ – Сказал, встал со стула, пожал у англичан руки, подпоясал кортик, расплатился с хозяином, вскочил на коня своего и пустился во всю прыть по Лозаннской дороге. Ветер со снегом дул мне в лицо, но я протирал глаза и беспрестанно шпорил свою лошадь. Скоро сделалась страшная вьюга, и белая тьма совсем лишила меня зрения. Я чувствовал, что еду не по дороге, но делать было нечего. Вперед, вперед, на волю божию – и таким образом странствовал до половины ночи. Наконец добрый копь, верный товарищ мой, совсем из сил выбился и стал. Я сошел с него и повел его за узду, но скоро и мои силы истощились. Уже несчастный приятель твой готов был упасть на пушистую снежную постелю, покрыться снежным одеялом и поручить участь свою богу; хладная смерть со всеми своими ужасами вилась надо мною! Увы! Я прощался уже с моим отечеством, с друзьями, с химическими лекциями и со всеми моими лестными надеждами! Но судьба изрекла мне помилование, и вдруг увидел я перед собою крестьянский домик. Ты легко можешь представить себе радость мою, и для того не буду ее описывать. Довольно, что меня там приняли, отогрели, накормили, успокоили. На другой день поутру я принудил хозяина взять у меня шесть франков и в десять часов утра возвратился в Лозанну – с жестокою простудою. Вот конец моего романа! Vale! В. – P. S. Как скоро уймется мой кашель, возвращусь на старое свое жилище, в Женевскую республику, под надежный покров великолепных синдиков . У вас, сказывают, много шуму!»
Вот один из самых важнейших случаев российской истории! – говорит издатель сей повести. – Мудрый Иоанн должен был для славы и силы отечества присоединить область Новогородскую к своей державе: хвала ему! Однако ж сопротивление новогородцев не есть бунт каких-нибудь якобинцев: они сражались за древние свои уставы и права, данные им отчасти самими великими князьями, например Ярославом, утвердителен их вольности. Они поступили только безрассудно: им должно было предвидеть, что сопротивление обратится в гибель Новугороду, и благоразумие требовало от них добровольной жертвы.
В наших летописях мало подробностей сего великого происшествия, но случай доставил мне в руки старинный манускрипт, который сообщаю здесь любителям истории и – сказок, исправив только слог его, темный и невразумительный. Думаю, что ото писано одним из знатных новогородцев, переселенных великим князем Иоанном Васильевичем в другие города. Все главные происшествия согласны с историею. И летописи и старинные песни отдают справедливость великому уму Марфы Борецкой, сей чудной женщины, которая умела овладеть народом и хотела (весьма некстати!) быть Катоном своей республики.
Кажется, что старинный автор сей повести даже и в душе своей не винил Иоанна. Это делает честь его справедливости, хотя при описании некоторых случаев кровь новогородская явно играет в нем. Тайное побуждение, данное им фанатизму Марфы, доказывает, что он видел в ней только страстную, пылкую, умную, а не великую и не добродетельную женщину.
Книга первая
Раздался звук вечевого колокола, и вздрогнули сердца в Новегороде. Отцы семейств вырываются из объятий супруг и детей, чтобы спешить, куда зовет их отечество. Недоумение, любопытство, страх и надежда влекут граждан шумными толпами на Великую площадь. Все спрашивают; никто не ответствует… Там, против древнего дому Ярославова, уже собралися посадники с золотыми на груди медалями, тысячские с высокими жезлами, бояре, люди житые со знаменами и старосты всех пяти концов новогородских с серебряными секирами. Но еще не видно никого на месте лобном, или Вадимовом (где возвышался мраморный образ сего витязя). Народ кривом своим заглушает звон колокола и требует открытия веча. Иосиф Делинский, именитый гражданин, бывший семь раз степен-ным посадником – и всякий раз с новыми услугами отечеству, с новою честию для своего имени, – всходит на железные ступени, открывает седую, почтенную свою голову, смиренно кланяется народу и говорит ему, что князь московский прислал в Великий Новгород своего боярина, который желает всенародно объявить его требования… Посадник сходит – и боярин Иоаннов является на Вадимовом месте, с видом гордым, препоясанный мечом и в латах. То был воевода, князь Холмский, муж благоразумный и твердый – правая рука Иоаннова в предприятиях воинских, око его в делах государственных – храбрый в битвах, велеречивый в совете. Все безмолвствуют, боярин хочет говорить… Но юные надменные новогородцы восклицают: «Смирись пред великим народом!» Он медлит – тысячи голосов повторяют: «Смирись пред великим народом!» Боярин снимает шлем с головы своей – и шум умолкает.
«Граждане новогородские! – вещает он. – Князь Московский и всея России говорит с вами – вынимайте!
Народы дикие любят независимость, народы мудрые любят порядок, а нет порядка без власти самодержавной. Ваши предки хотели править сами собою и были жертвою лютых соседов или еще лютейших внутренних междоусобий. Старец добродетельный, стоя на праге вечности, заклинал их избрать владетеля. Они поверили ему, ибо человек при дверях гроба может говорить только истину.
Граждане новогородские! В стенах ваших родилось, утвердилось, прославилось самодержавие земли русской. Здесь великодушный Рюрик творил суд и правду; на сем месте древние новогородцы своего отца и князя, который примирил внутренние раздоры, успокоил и возвеличил город их. На сем месте они проклинали гибельную вольность и благословляли спасительную власть единого. Прежде ужасные только для самих себя и несчастные в глазах соседов, новогородцы под державною рукою варяжского героя сделались ужасом и завистию других народов; и когда Олег храбрый двинулся с воинством к пределам юга, все племена славянские покорялись ему с радостию, и предки ваши, товарищи его славы, едва верили своему величию.
Олег, следуя за течением Днепра, возлюбил красные берега его и в благословенной стране Киевской основал столицу своего обширного государства; но Великий Новгород был всегда десницею князей великих, когда они славили делами имя русское. Олег под щитом новогородцев прибил щит свой к вратам цареградским. Святослав с дружиною новогородскою рассеял, как прах, воинство Цимисхия, и внук Ольгин вашими предками был прозван Владетелем мира.
Граждане новогородские! Не только воинскою славою обязаны вы государям русским: если глаза мои, обращаясь на все концы вашего града, видят повсюду златые кресты великолепных храмов святой веры, если шум Волхова напоминает вам тот великий день, в который знаки идолослужения погибли с шумом в быстрых волнах его, то вспомните, что Владимир соорудил здесь первый храм истинному богу, Владимир низверг Перуна в пучину Волхова!.. Если жизнь и собственность священны в Новегороде, то скажите, чья рука оградила их безопасностию?… Здесь (указывая на дом Ярослава) – здесь жил мудрый законодатель, благотворитель ваших предков, князь великодушный, друг их, которого называли они вторым Рюриком!.. Потомство неблагодарное! Внимай справедливым укоризнам!
Новогородцы, быв всегда старшими сынами России, вдруг отделились от братии своих; быв верными подданными князей, ныне смеются над их властию… и в какие времена? О стыд имени русского! Родство и дружба познаются в напастях, любовь к отечеству также… Бог в неисповедимом совете своем положил наказать землю русскую. Явились варвары бесчисленные, пришельцы от стран никому не известных, подобно сим тучам насекомых, которые небо во гневе своем гонит бурею на жатву грешника. Храбрые славяне, изумленные их явлением, сражаются и гибнут, земля русская обагряется кровью русских, города и села пылают, гремят цепи па девах и старцах… Что ж делают новогородцы? Спешат ли на помощь к братьям своим?… Нет! Пользуясь своим удалением от мест кровопролития, пользуясь общим бедствием князей, отнимают у них власть законную, держат их в стенах своих, как в темнице, изгоняют, призывают других и снова изгоняют. Государи новогородские, потомки Рюрика и Ярослава, должны были слушаться посадников и трепетать вечевого колокола, как трубы суда Страшного! Наконец никто уже не хотел быть князем вашим, рабом мятежного веча… Наконец русские и новогородцы не узнают друг друга!
Отчего же такая перемена в сердцах ваших? Как древнее племя славянское могло забыть кровь свою?… Корыстолюбие, корыстолюбие ослепило вас! Русские гибнут, новогородцы богатеют. В Москву, в Киев, в Владимир привозят трупы христианских витязей, убиенных неверными, и народ, осыпав, пеплом главу свою, с воплем встречает их; в Новгород привозят товары чужеземные, и народ с радостными восклицаниями приветствует гостей иностранных! Русские считают язвы свои, новогородцы считают златые монеты. Русские в узах, новогородцы славят вольность свою!
Вольность!.. Но вы также рабствуете. Народ! Я говорю с тобою. Бояре честолюбивые, уничтожив власть государей, сами овладели ею. Вы повинуетесь – ибо народ всегда повиноваться должен, – но только не священной крови Рюрика, а купцам богатым. О стыд! Потомки славян ценят златом права властителей! Роды княжеские, издревле именитые, возвысились делами храбрости и славы; ваши посадники, тысячские, люди житые обязаны своим достоинством благоприятному ветру и хитростям корыстолюбия. Привыкшие к выгодам торговли, торгуют и благом народа; кто им обещает злато, тому они вас обещают. Так, известны князю Московскому их дружественные, тайные связи с Литвою и Казимиром. Скоро, скоро вы соберетесь на звук вечевого колокола, и надменный поляк скажет вам на лобном месте: «Вы – рабы мои!» Но бог и великий Иоанн еще о вас пекутся.
Новогородцы! Земля русская воскресает. Иоанн возбудил от сна древнее мужество славян, ободрил унылое воинство, и берега Камы были свидетелями побед наших. Дуга мира и завета воссияла над могилами князей Георгия, Андрея, Михаила. Небо примирилось с нами, и мечи татарские иступились. Настало время мести, время славы и торжества христианского. Еще удар последний не совершился, но Иоанн, избранный богом, не опустит державной руки своей, доколе не сокрушит врагов и не смешает их праха с земною перстню. Димитрий, поразив Мамая, не освободил России; Иоанн все предвидит, и, зная, что разделение государства было виною бедствий его, он уже соединил все княжества под своею державою и признан властелином земли русской. Дети отечества, после горестной долговременной разлуки, объемлются с веселием пред очами государя и мудрого отца их.
Но радость его не будет совершенна, доколе Новгород, древний, Великий Новгород, не возвратится под сень отечества. Вы оскорбляли его предков, он все забывает, если ему покоритесь. Иоанн, достойный владеть миром, желает только быть государем новогородским!.. Вспомните, когда он был мирным гостем посреди вас; вспомните, как вы удивлялись его величию, когда он, окруженный своими вельможами, шел по стогнам Новаграда в дом Ярославов; вспомните, с каким благоволением, с какою мудростию он беседовал с вашими боярами о древностях новогородских, сидя на поставленном для него троне близ места Рюрикова, откуда взор его обнимал все концы грaдa и веселью окрестности; вспомните, как вы единодушно восклицали: «Да здравствует князь московский, великий и мудрый!» Такому ли государю не славно повиноваться, и для того единственно, чтобы вместе с ним совершенно освободить Россию от ига варваров? Тогда Новгород еще более украсится и возвеличится в мире. Вы будете первыми сынами России; здесь Иоанн поставит трон свой и воскресит счастливые времена, когда не шумное вече, но Рюрик и Ярослав судили вас, как отцы детей, ходили по стогнам и вопрошали бедных, не угнетают ли их богатые? Тогда бедные и богатые равно будут счастливы, ибо все подданные равны пред лицом владыки самодержавного.
Но и «классикой» не исчерпывается художественное своеобразие повести, которая несет в себе пока еще слабо выраженное романтическое начало. История нанесла жестокий удар просветительскому мышлению, и Карамзин выдвигает иррациональное, романтическое объяснение событий, управляемых роком, фатумом, судьбой. Отсюда в повести таинственность, загадочность некоторых эпизодов.
Поэтизация республиканских доблестей древнего Новгорода в «Марфе Посаднице» особенно очевидна в случаях, когда Карамзин умышленно отходит от фактов, хорошо известных ему как историку. Различна, прежде всего, трактовка общественной жизни Новгорода в последние годы его вольности. В «Истории государства Российского» показана борьба между двумя партиями, из которых одна вполне открыто симпатизировала Москве, другая – поддерживала сепаратистские планы Борецких. В «Марфе Посаднице» все выглядит иначе. Новгородцы показаны как дружный воинский стан, сплотившийся вокруг Марфы.
Загадочны история рождения Мирослава и причина благоволения к новгородскому юноше московского государя. Таинственностью отмечена и судьба Марфы. Еще при рождении финский волхв предсказал ей славную жизнь и, по-видимому, трагическую кончину, но о последнем приходится только догадываться, поскольку автор обрывает предсказание на половине фразы. В связи с этим чрезвычайно ценными оказались для Карамзина легенды и предзнаменования, почерпнутые из новгородских летописей XV в. разрушение башни Ярослава, на которой находился вечевой колокол; появление над Новгородом огненной тучи, тревога, овладевающая животными и птицами. Здесь религиозное сознание древних книжников своеобразно перекликалось с мыслями Карамзина о высшем промысле, управляющем событиями.
В «Истории государства Российского» военные действия Москвы против Новгорода даны без всяких прикрас. «Дым, пламя, кровавые реки, пишет историк,- стон и вопль от востока и запада неслись к берегам Ильменя. Московитяне изъявляли остервенение неописанное: новгородцы-изменники казались им хуже татар. Не было пощады ни беднымземледьцам, ни женщинам». В повести картины расправы с мирными жителями отсутствуют. Иоанн выведен грозным, но в то же время великодушным и милостивым победителем. Въезжая в покоренный Новгород, он смотрит на новгородцев не как завоеватель, а как мудрый, снисходительный правитель.
Но для того чтобы один из этих принципов восторжествовал, необходимо деятельное вмешательство народа. Поэтому за народное мнение все время ведется отчаянная борьба. В самом начале повести даны два обращения к новгородцам – сначала князя Холмского, потом – Марфы. В сущности, каждый из говорящих стремится и логикой, и красноречием, и гражданской страстностью склонить на свою сторону народ, и после каждой речи Карамзин сообщает о реакции на нее слушателей. Народ, по мысли Карамзина, большая сила, но требующая постоянного руководства. Это исполин, наделенный детской душой и детским разумом. К этой мысли писатель неоднократно но «вращается в своей повести.
«В сей день,- пишет Карамзин,- новгородцы составляли одно семейство: Марфа была его матерью» . И лишь по мере нарастания трудностей, когда на город обрушиваются и военные неудачи, и голод, люди, слабые духом, начинают требовать присоединения к Москве. В «Истории…» Карамзин неоднократно пишет о тайных переговорах Марфы с Литвой, с целью окончательного разрыва с Москвой. Текст этого соглашения приводится в примечаниях к VI тому. В повести Борецкая гордо отвергает льстивые предложения литовского посла, предпочитая остаться без помощи, нежели запятнать свою совесть изменой. В «Истории…» дважды приводятся примеры вероломства новгородцев в войне с Москвой, когда они, направляя к Иоанну послов для мирных переговоров, ннезапно нападали на его войска. В повести военные действия Новгорода отличаются рыцарским благородством и прямотой. В «Истории…» пятитысячная московская рать одержала победу над сорокатысячным новгородским войском. В повести – совершенно иное соотношение: войско Иоанна значительно превышает силы новгородцев. Карамзин знал о том, что Иван III не казнил Марфу, а заточил ее в монастырь. В «Истории…» указаны и место ее заключения, и год ее вполне мирной кончины. В повести Борецкая погибает на плахе, обнаруживая при этом большое самообладание. Описание казни насыщено Эффектными подробностями. Последние слова Марфы – «Подданные Иоанна! Умираю гражданкою Новогородскою!» – звучит укором растерявшим республиканские доблести новгородцам.
Обращают на себя внимание пространные монологи (диспут Марфы и Холмского), построенные по образцам торжественных, ораторских речей. Даже там, где по законам эпического жанра Карамзин мог бы от лица автора описывать военные действия, он обращается к помощи пресловутого классического вестника.
Однако своеобразие повести Карамзина состоит в том, что симпатии к Новгороду и республиканским порядкам не мешали автору оправдывать завоевание его Москвой, а прославление политики Ивана III не исключает сочувствия новгородцам. Карамзин защищает монархический строй в России не потому, что считает его единственно возможной формой государства, а вследствие того, что на русской земле утвердилась именно эта форма правления. Он враг гражданских бурь, противник революционных потрясений. К мысли о необходимости в России самодержавия привели его и размышления об исторических судьбах русской земли. «Россия,- писал он,- гибла от разновластия, а спаслась мудрым самодержавием». Разновластием Карамзин называет удельную раздробленную Русь, одной из составных частей которой была и Новгородская республика. Мелочное Своекорыстие удельных князей довело Русь до татарского ига. Сбросить это ярмо помогли московские князья и цари. Среди них Карамзин выделяет Ивана III. «Отселе,- пишет он,- история наша приемлет достоинство истинно государственной, описывая уже не бессмысленные драки княжеские, но деяния царства, приобретающего независимость и величие».
Эволюция исторических взглядов Карамзина к началу XIX в. отражается и в творческом методе писателя. Революционные события во Франции убедили его в том, что и истории решающую роль играет не любовь, а политические страсти и сила. В «Марфе Посаднице» тема сентиментальной любви Ксении и Мирослава занимает очень скромное место и не определяет ход событий. И напротив, пафос государственности, гражданский долг, подавление личного начала во имя политических принципов – все это заставило Карамзина обратиться к художественным средствам писателей-классицистов. Повесть построена по строгим геометрическим линиям: в ней два стана, во главе каждого свой вождь – Марфа и Иоанн. Эта историческая повесть рассказывает о событиях тех времен, когда Иван 3 намеревался освободить Русь от власти над ней Золотой Орды. Помехой стал ему в том великий город Новгород, провозгласивший о своей независимости. От его имени приезжает туда посол и обращается он с речью к новгородцам на вече. Князь Холмский воззвал к совести народа, упрекая его в том, что принимают они в землях своих иностранцев, которых в других землях мечом встречают. Сказал он, что известно о сговоре Новгорода с Польшей. Призывает он их к миру и объединению с прочими землями русскими с целью свержения захватчиков. Говорит и о том, что Иоанн не остановиться ни перед чем на пути к этой цели, пусть если даже и придется пойти ему против своего же народа. После речи князя новгородцы вызывают свою заступницу, Марфу-посадницу. Она отвечает на речи посла тем, что Новгород был и останется городом свободным и независимым, что не прогнутся новгородцы ни перед татарами, ни перед кем. А причиной желания порабощения города Иоанном называет она желание его завладеть сильными и богатыми землями. Таков получен был ответ. Обнажив меч, объявляет князь о войне новгородцам. Возвещает о ней и набат, наполнивший своим звучанием весь город. Марфа отправляется после этого к своему деду. Он живет отшельнической жизнью. Предвидит он горе, которое принесет эта война народу новгородскому. Но, благословляет на бой. Войско вверяет Марфа молодому Мирославу. Было у нее двое сыновей и дочь Ксения. Отстаивать свободу и независимость земли Новгородской завещал Марфе ее покойный муж. Дочь свою выдала она замуж за Мирослава. А самого витязя утвердили на вече в качестве военного вождя. Вот и настало время сражения. Войско новгородцев двинулось навстречу противнику, чтобы дать бой за стенами города. Долго известий о исходе битвы ждали новгородцы. Наконец, дождались: показалась на дороге колесница вместе с телом вождя войска. Убиты были и оба сына Марфы. Прошло еще несколько сражений. Потом был город осажден и начался в нем голод. Все ярые его защитники погибли. Наконец, признали новгородцы свое поражение и сдались князю московскому. Старый отшельник отдал ключи от городских ворот москвичам. Марфу казнили. Несмотря на поражение, которого и стоило ожидать, все же люди до последнего сражались. Это служит хорошим примером любви и стремлению и к свободе, и к независимости. В повествовании воспевается храбрость, сила духа и честолюбие людей, служащих верой и правдой своему предназначению. Можете использовать этот текст для читательского дневника В некоторой деревне в избушке жила-была не тужила бабушка. Да жила она не одна, а с внучкой, курочкой, да мышкой. Жили они дружно, да целыми днями порядки наводили. Бабушка и внучка хозяйничали в избе Фантина была молодой прелестной девушкой, работающей на фабрике. Весь ее облик излучал радость и жизнелюбие. Но случилось так, что после недолгого романа она осталась одна В первой главе говорится о биоформах – людях, структуру тела которых перестраивали для определенных работ, таких, где не помогли бы скафандры, специальное оборудование; после перестроенных людей приводили обратно в человеческий видГлавная мысль
Карамзин. Все произведения
Марфа-Посадница. Картинка к рассказу
Сейчас читают
